Первая же зима надломила ее тягостным одиночеством. Утром можно не отпирать входную дверь хоть до двенадцати, не послышится топот ребячьих валенок на крыльце. Тетя Неша слегла, будто решила, что коли не нужна школе, так и жить не к чему. Под новый год умерла. Не от кого стало Марье Ивановне и веригинские новости услышать.

Изредка забежит Рая Косенькая, поахает, как у нее не-урядливо: книжки, тетрадки везде разбросаны, как ела, со стола не убрано. Спросит, не надо ли чего купить в чураев-ской лавке, она туда наладилась.

Оглянет Марья Ивановна комнату, верно, прибрать бы, только зачем? Так ей удобнее, все под рукой. Гостей не ждет. Кому придти? Разве Касатик забредет, постукивая палкой. Будто за делом, спросит, валенки не подшить ли? Он это мастерство еще не забыл. Однажды заговорил, должно быть, подражая какому-то докладчику:

— Не могу обойти молчанием... И прошу понять меня правильно. Ольшаник по Крутоярке сводят, — Заметно было, что и ольшаник-то вспомнился ему так, чтобы не молчать. — Толкуют, мол, много его, чего жалеть. А как это понять: много? К примеру, три волоса. В миске щей три волоса, ясное дело, много. На голове три волоса, хоть плачь от обиды, мало. Так и ольшаник. Речке он, скажем, как шуба лисе, чем его больше, тем она многоводнее. А ежели к древу подойдем. — Понемногу взяв разгом, Касатик оживился, захлопал себя ладонями по коленям и просветил хозяйку целым трактатом об этом древе. Откуда ей было знать, что, ежели в колодец сруб ставни, или н иоду сваи вбивать, нет лучше дерева, чем елоха. А чем и разруху бабы порты и рубахи красили? Елоховой корой И ончины без той же коры не выдубить.