В горнице у Раи Косенькой чистенько, светленько, от порога к передним окнам, уставленным геранями, весело бежит старинный тканый половичок. Поселила Рая свою квартирантку на большом плоском сундуке. На бегу — вечно ей некогда! — объяснила:

— На маменькину кроватку хотела тебя, да прикинула, больно уж она высока, свалишься, ушибиться недолго. А тут, на сундучке, ничего.

— Ничего,— как-то отрешенно повторила Марья Ивановна.— Матрасик есть.

Когда в школьной квартире остались голые стены, Рая скоренько оповестила о своем благодеянии сельсовет: доброй волей взяла на жительство и обиход престарелую учительницу, вследствие чего сама-де нуждаюсь в материальном вос-помоществовании в виде обеспечения дровами и ремонта крыши. В сельсовете поблагодарили сознательную и чуткую гражданку, поставленные вопросы обещали решить в положительном аспекте.

Первый день Марья Ивановна пробыла в состоянии оглушенности, ожидая, что это ненадолго и она опять очутится в привычной обстановке. Вечером Рая позвала ее на кухню поужинать. Попроситься к себе домой Марья Ивановна не осмелилась, боялась рассердить хозяйку. Вяло, без аппетита похлебала щец и опять на каменно жесткий сундук.

Первая же зима надломила ее тягостным одиночеством. Утром можно не отпирать входную дверь хоть до двенадцати, не послышится топот ребячьих валенок на крыльце. Тетя Неша слегла, будто решила, что коли не нужна школе, так и жить не к чему. Под новый год умерла. Не от кого стало Марье Ивановне и веригинские новости услышать.

Изредка забежит Рая Косенькая, поахает, как у нее не-урядливо: книжки, тетрадки везде разбросаны, как ела, со стола не убрано. Спросит, не надо ли чего купить в чураев-ской лавке, она туда наладилась.

Оглянет Марья Ивановна комнату, верно, прибрать бы, только зачем? Так ей удобнее, все под рукой. Гостей не ждет. Кому придти? Разве Касатик забредет, постукивая палкой. Будто за делом, спросит, валенки не подшить ли? Он это мастерство еще не забыл. Однажды заговорил, должно быть, подражая какому-то докладчику:

Всесильны время и жизнь, утихает любая боль, затягивается любая рана. Уроки, ребячьи проказы, неотложные заботы о тетрадях, дровах, ремонте школы. Со всякой нуждой в Чураево иди, в сельсовет.

В хорошую погоду каждого проходящего по улице мимо трубной обязательно окликнет веригинский страж Касатик. Сидит он на скамье в неизменной, дыра на дыре, дубленой шубе, спит и грызет семечки. Глаза, как положено спящему, закрыты, движения руки, когда берет из горсти семечки и бросает в рот, явно сонные, а все будто сквозь веки видит. Не пропустил и Марью Ивановну, бодрым голосом осведомился, не в Чураево ли наладила.

— В Чураево, Егор Афанасьевич.

Касатик приоткрыл один глаз, отряхнул шелуху с бороды.

— В сельсовет?

— Куда же. Кирпич нужен, печь переложить.

На другой день утром, еще не успели хозяйки повынимать из печей хлебы и пироги, со стороны Чураева прибежал, запаленно дыша, Николай Карюхин, загрохал кулаком в окошко первой же избы.

— Кто дома? Бегите... У меня сил больше нет. Бегите к пожарной, звоните или как, чтобы с баграми... Сергей утонул. Пичугин. Отдышусь, и сам туда. Покажу. В Крутоярке, у Козьего брода.

Набатно тревожным медным криком колокол всполошил Веригино. В минуту разнеслось: Пичугин утонул, Сергей. В Крутоярке.

Неша метнулась к школе. От порога причитаюгце заголосила:

— Твой-то, Мариваннушка, утонул, сказывают. Миколай прибежал, дружок Сергеев. От пожарной вон уж с баграми туда. Побегешь, что ли? А то не надо, чего сердце рвать. Ну, как хошь, а я, грешная, не утерплю. И засеменила в чураевский конец.

Привыкшая уже не даватб воли своим чувствам, М-арья Ивановна сдержала рвавшийся из груди крик и душившие слезы, только судорожно всхлипывала и повторяла: «Как это?.. Не может быть... Он спасся... Он придет...» И металась по комнате, срывала с себя халат, цветастый, подаренный ей ко дню рождения тетей Надей, — нельзя же в таком на улицу, — переодевалась, не находила нужное.

Бурно, нетерпеливо разгулялась весна, слепящая солнцем, поющая свирелями ручьев. В разгар водополья Николай Карюхин подбил Сергея пойти с наметками на Крутоярку.

— Чураевские пудами щук ловят,— подзудил он.— Возьми у Касатика наметку, бахилы и завтра двинем.

Сергея уговаривать не надо, сам охотник с удочкой посидеть, а с наметкой побродить — одно удовольствие. Дядя Егор — ни слова супротив.

— Наметка на подволоке, сыми, огляди, вся ли ячея цела. В бахилах по лужам пройдись, крепки ли.

Снял, оглядел, сетку подвязал кой-где. Бахилы — хоть вброд Крутоярку переходи.

С этого дня Сергей Пичугин стал частенько захаживать в школу. Как-то после уроков оглядел класс, прошелся между рядами парт, похлопал крышками и на другой день уже сколачивал расшатанные парты, закреплял хлябавшие петли у крышек, в печке вышиб не так положенный кирпич, и она перестала дымить. На той же неделе портрет Ленина, читающего «Правду», оказался не просто на листе с пожелтевшими краями, а в новенькой кленовой раме. Резво побежал по Веригину слушок, что вот и Мариванна свою судьбу нашла. Сторожиха Ненила последние известия докладывала шабренкам, а те всей улице, во сколько заявился Сергей к учителке, во сколько спокинул. Своими глазами видела, постукивает он в классе молоточком, а Мариванна так и вьется округ него, то банку с гвоздями подаст, то доску подержит, когда он ножовкой шурует. Тихий Сергей, тихий, а интеллигенцию подцепил. И с удивлением добавляла самое непонятное: трезвехонек ходит. Самогонки, говорит, и на дух не надо, сама слыхала.

— Шабрам моим, сынкам Павлы, такой бы отворот. Нахлещутся — ив чураевский конец войной на ораву Ильи Шерстобита: крой, бога нет! На Сергея не подумаешь, чтобы он вот так же... За степенность и приголубила Мариванна.